ЖИВАЯ ЖИЗНЬ

Проблема красоты и женские характеры в романе Ф.М. Достоевского «Подросток»

В разговоре с избранником своей дочери Лизы князем Сергеем Сокольским главный герой романа – Андрей Петрович Версилов – признается в том, что и сам толком не знает, что такое настоящая «живая жизнь»: «это должно быть нечто ужасно простое, самое обыденное и в глаза бросающееся, ежедневное и ежеминутное, и до того простое, что мы никак не можем поверить, чтоб оно было так просто и… проходим мимо вот уже многие тысячи лет, не замечая и не узнавая». Чуть позже его сын Аркадий, от чьего имени ведется повествование в романе, горячо восклицает: «эта женщина есть то, что вы давеча… говорили про «живую жизнь» - помните?.. Ну вот, с таким взглядом вы встретили женщину-идеал и в совершенстве, в идеале признали – «все пороки»!»

«Эта женщина» - Катерина Николаевна Ахмакова, молодая аристократка, в которую безответно влюблены и сам Андрей Петрович, и Аркадий, и другие герои произведения. «Царица земная», «идеал», «совершенство», но и «дрянная», «развратная», «подлая» женщина – такие определения сопутствуют героине на всем протяжении романа. В чем же суть этой небывалой ранее на страницах Достоевского красоты?

Вглядимся в облик Ахмаковой глазами юноши Аркадия: «Выражение вашего лица есть детская шаловливость и бесконечное простодушие… Вы полны, вы среднего роста, но у вас плотная полнота, легкая, полнота здоровой деревенской молодки. Да и лицо у вас совсем деревенское, лицо деревенской красавицы, - …круглое, румяное, ясное, смелое, смеющееся и… застенчивое лицо… Застенчивое и целомудренное… Больше чем целомудренное – детское!.. Я теперь знаю, что вы очень умны, но ведь сначала я думал, что вы простоваты. У вас ум веселый, но без всяких прикрас… Еще я люблю, что с вас не сходит улыбка: это – мой рай! Еще люблю ваше спокойствие, вашу тихость и то, что вы выговариваете слова плавно, спокойно и почти лениво… Я воображал вас верхом гордости и страстей, а вы все два месяца говорили со мной как студент с студентом… У вас грудь высокая, походка легкая, красоты вы необычайной, а гордости нет никакой. Я ведь только теперь поверил, все не верил!»

В центре «Подростка» - загадка личности Версилова, нервом которой является его непонятное отношение к Катерине Николаевне. Встретив ее за полтора года до начала романного действия в Эмсе, курортном городке на юге Германии, Андрей Петрович как будто попал в рабство. Это был, по его выражению, «фатум», лишивший его собственной воли, разрушивший его жизненные планы и надежды: «все, что было в нем свободного, разом уничтожалось пред этой встречей, и человек навеки приковывался к женщине, которой совсем не было до него дела». «Вся душа его была возмущена», и, после короткого периода сближения, в духовном и психологическом плане, Версилов проникается к Ахмаковой ненавистью и начинает находить в ней «все пороки». Будучи по сути неверующим, он увлекается монашеской дисциплиной для воспитания воли (носит под одеждой вериги, не отвечает на публичную пощечину от Сергея Сокольского) с целью научиться управлять своими чувствами для избавления от любви к «этой женщине».

Можно подумать (как это случилось поначалу с Аркадием), что Катерина Николаевна действительно коварная, лицемерная, эгоистичная, самолюбивая, бесчестная и т.п. Однако на деле она оказывается «простой и прямодушной женщиной в высшей степени». При этом она обладает воспитанием и образованием «высшего культурного слоя народа русского», способна блистать в свете. Еще в Эмсе Версилов нашел в ней интересного собеседника, живо увлеченного духовными и умственными проблемами. В Петербурге она сходится с Аркадием, как «студент» со «студентом», то есть вместе, как друзья, они горячо обсуждают политические, социальные и др. вопросы: «Вы помните, мы иногда по целым часам говорили про одни только цифры, считали и примеривали, заботились о том, сколько школ у нас, куда направляется просвещение. Мы считали убийства и уголовные дела, сравнивали с хорошими известиями… хотелось узнать, куда это все стремится и что с нами самими, наконец, будет. <…> А помните, как мы о Бисмарке с вами чуть не поссорились? Вы мне доказывали, что у вас есть своя идея «гораздо почище» Бисмарковой…».

«Я ведь – пресерьезный характер. Я – самый серьезный и нахмуренный характер из всех современных женщин, знайте это…», - аттестует она себя «подростку». В другой раз с горечью признается: «В свете с нами, женщинами, так никогда не говорят», унижая иронией и «нестерпимой» снисходительностью, если мы «сунемся» «не в свое дело». «Я в жизни встретила лишь двух людей, которые со мной говорили вполне серьезно»: покойного мужа и Версилова. Неудивительно, что женщина-личность, обладающая большими умственными потребностями, с симпатией и благодарностью отнеслась к главному герою произведения. Она полюбила его как друга, как «величайший ум», «общею любовью,… в которой всегда не стыдно признаться». С его же стороны все оказалось по-другому: видимо (сюжет не дает подробного разъяснения), он, не имея примера и привычки равноправных отношений с женщиной, захотел полного обладания этим прекрасным существом. Дружба, уважение, личностное взаимопонимание с молодой красивой женщиной – такое не укладывалось в веками сложившиеся стереотипы «мужской культуры», из-под власти которых, несмотря на всю свою неординарность, Версилов так и не смог вырваться. Отсюда – несправедливые претензии к Ахмаковой, уклонившейся от его страсти, вражда, клевета, зависть к ее «совершенству», доставшемуся ей «даром», и даже заговор, который он сплел вокруг героини вместе с подлецом Ламбертом ради того, чтобы сломать ее судьбу, убедиться в ее «порочности» и тем самым освободиться от любви к ней.

Как видим, в преддверии всплеска феминизма рубежа ХIХ-ХХ веков, Достоевский выводит перед читателем тип женщины-личности, не желающей замыкаться в традиционной «женской» сфере любви, семьи и т.п., а претендующей на широкое поле умственной и социальной активности. Женщины, не теряющей при этом красоты, поэзии, очарования, не становящейся «синим чулком».

Стоит заметить, что тема женской эмансипации начиная с 1840-х годов становится одной из ведущих в русской литературе и Достоевский, подобно многим писателям-современникам, уделяет ей внимание в большинстве своих произведений. Но лишь в «Подростке» она выходит на первый план, получая, как всегда у Достоевского, оригинальное, особенное от других, воплощение.

Н.А.Некрасов, И.С.Тургенев, Л.Н.Толстой сатирически выводили образы «синих чулков», вторгавшихся в традиционно «мужские» умственные и общественные интересы, не имея настоящих знаний и подлинного к ним стремления, а на деле преследовавших чисто «женские» цели – любым способом привлечь мужское внимание (например, Кукшина в тургеневских «Отцах и детях», законная жена Лаврецкого в его же «Дворянском гнезде», и т.п.). Напротив, героини, вызывавшие авторские симпатии, были далеки от «неестественных» для женщины умственных претензий – Наташа Ростова, Лиза Калитина и др.

Пожалуй, в современной Достоевскому литературе Ахмаковой предшествовал только образ Ольги Ильинской в гончаровском «Обломове». Более того, в отличие от героини «Подростка», Ольга наслаждается, выражаясь сегодняшним языком, партнерскими отношениями в браке с любимым ею Штольцем. Однако Штольц – характер утопический для России середины ХIХ века, да и не вполне русский. К тому же образ «идеальной» Ольги находится на периферии романа «Обломов», да и присущее ей «развитие» целиком дано мужем, а не приобретено самостоятельно.

Что нельзя обойти молчанием, размышляя о литературных предшественницах Ахмаковой, - так это ставший гвоздем полемики 1860-1870-х годов образ Веры Павловны из романа Н.Г.Чернышевского «Что делать?». Хотя революционер-атеист Чернышевский был идейным антагонистом Достоевского в большинстве вопросов, здесь, на художественном уровне, наметилось неожиданное сближение. Вообще «Подросток» во многом свидетельство вновь вспыхнувшего у его автора внимания к социалистическим и либеральным увлечениям своей молодости, что подтверждается самим фактом напечатания романа в некрасовском «Современнике», журнале левой интеллигенции.

Вера Павловна тоже «пресерьезный» характер, пользующийся несомненной авторской симпатией и занимающий в произведении центральное место. Оставаясь желанной для любимого человека женщиной, она, благодаря собственной воле и упорству, превращается в ученого-медика и авторитетного практикующего врача. Она свободно выбирает себе мужа на всю жизнь, при этом сохраняя уважительную дружбу с первым мужем, Лопуховым, оказавшимся для нее, в сфере интимных чувств, «ошибкой молодости». Их взаимоотношения в браке с Кирсановым абсолютно равноправны. Вера Павловна и в авторском замысле, и в читательском восприятии была идеалом женщины, образцом для подражания.

Однако уже в «Записках из подполья» Достоевский вступает в резкую полемику со знаменитым романом Чернышевского, в первую очередь во взгляде на человеческую природу. Как атеист и последователь идей гуманистического «человекобожества», автор «Что делать?» утверждал, вслед за Ж.-Ж. Руссо и французскими просветителями ХVШ века, изначальную, природную, доброту и разумность каждого человека, приобретающего «пороки» только вследствие «дурной социальности». Таким образом, изменение социального устройства, пусть в масштабах одной мастерской, семьи или дружеской компании, автоматически вернет людей к состоянию внутреннего совершенства и обеспечит гармоническое развитие их взаимоотношений. Очевидно, что эта теория исключала христианское представление о первородном грехе, коренной порче человеческой природы, власти дьявола над «человечностью» и невозможности обрести внутреннюю и внешнюю гармонию «своими силами», без обращения к Божьей помощи. В этом – суть расхождения христианина Достоевского с Чернышевским. Несмотря на принципиальное принятие предложенного последним женского идеала, будущий автор «Подростка» отмечает его утопичность, предвидит колоссальную трудность его осуществления в жизни, именно в силу поврежденности человеческой природы и греховной замутненности отношений между полами. «Зло в человеке лежит гораздо глубже, чем это думают лекаря-социалисты». В этом смысле «Подросток» можно воспринимать как поправку к роману Чернышевского, как христианское осмысление его женского идеала.

Очевидно, что такая героиня, как Ахмакова, требовала к себе качественно нового отношения, к которому современный писателю мужчина (в отличие от утопических героев Чернышевского) был, как правило, не готов. Указывая, в лице Катерины Николаевны, на нарождающийся тип женщины, Достоевский призывает к необходимости пересмотра ее устоявшихся в обществе ролей «рабы» или «богини» и к выработке подлинно партнерских взаимоотношений между полами. Сама героиня протестует против навязываемых ей мужчинами ярлыков – то «низкой твари», обслуживающей страстно-телесную сторону их жизни, то «царицы земной» и недостижимого «совершенства», которому надо молитвенно поклоняться. «Да я – самая обыкновенная женщина; я – спокойная женщина…», - объясняет она Версилову.

В авторском предисловии к своему следующему роману «Братья Карамазовы» (1878-1880) Достоевский раскрывает суть и значение своих исключительных, на первый взгляд «фантастических», характеров: «чудак «не всегда» частность и обособление, а напротив, бывает так, что он-то, пожалуй, и носит в себе иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи – все, каким-нибудь наплывным ветром, на время почему-то от него оторвались…». Эту мысль с полным основанием можно отнести к образу Ахмаковой: пусть таких женщин еще мало, но будет – большинство, они станут нормой.

И в эпилоге к «Подростку» уже появляется герой-мужчина, способный, через «падения», сомнения и заблуждения, подняться до новых, достойных отношений с такой женщиной. Это двадцатилетний Аркадий, который, повзрослев, сумел оценить личность Ахмаковой, дорожит складывающейся дружбой с ней, уважает ее свободу. «Теперь Катерина Николаевна за границей; я виделся с нею перед отъездом и был у ней несколько раз. Из-за границы я уже получил от нее два письма и отвечал на них. Но о содержании наших писем и о том, о чем мы переговорили, прощаясь перед отъездом, я умолчу: это уже другая история, совсем новая история, и даже, может быть, вся она еще в будущем». Ни тени утопизма и фантазии, но твердая надежда – присутствует.

Важно, особенно в свете предыдущих романов писателя, прежде всего «Идиота», возражение Ахмаковой против преклонения перед собой. Она не «образ чистой красоты», претендующий на божественную непогрешимость, она «живая жизнь», имеющая право на несовершенство и ошибку. Вспомним, как в минуту тревоги о собственном материальном благополучии она неосторожно пишет своему поверенному в делах Андроникову компрометирующее ее письмо, «документ», вокруг которого и закручивается главная романная интрига. В этом письме Ахмакова советуется с Андрониковым о практических способах взятия под опеку родного отца, престарелого князя Сокольского, который был готов жениться на молоденькой и тем самым оставить дочь без богатого наследства. Когда опасность такого поворота событий миновала, «документ», окажись он в руках отца, неминуемо привел бы к разрыву и опять же – к лишению наследства. Случайно доставшееся Аркадию и по разным причинам попавшее впоследствии к Версилову и Ламберту, это письмо стало орудием шантажа Ахмаковой, принуждения ее к «позорному» выкупу «документа».

Но, несмотря на озабоченность житейскими делами и даже готовность к денежной сделке с Ламбертом ради получения «документа», Катерина Николаевна, наедине с подлецом, мужественно отвергает оскорбительное предложение, плюнув ему в лицо. Она «падает», но она же и «поднимается», как любой живой человек.

Подозревая, что «документ» у Аркадия, первоначально она «привлекает» к себе юношу именно по этой причине, надеясь на его «пылкость». Но затем заявляет: «мне очень скоро стало противно… и надоело… все это притворство», искренне прося прощения у своего нового друга-«студента». «Да и вправду: если я хитрила, то ведь и вы тоже», - оправдывается перед незаконным сыном Версилова и бывшей крепостной крестьянки, нищим и без всякого социального положения юнцом, эта светская львица, урожденная княжна из тысячелетнего рода!

Стремлением к жизненному спокойствию и порядку объясняет она свой готовящийся брак с не любимым ею блестящим гвардейцем Бьорингом: «в нашем обществе… снаружи формы еще красивы, так что, если жить, чтоб только проходить мимо, то уж лучше тут, чем где-нибудь». В этих словах можно услышать и нотки отчаяния, и готовность к компромиссу с неприглядной реальностью. Если нет человека, способного вызвать ее любовь, то лучше выбрать надежность и спокойствие. Однако в конце романа она находит силы отказаться от этого брака, поняв, что он лишит ее внутренней свободы, главного достояния личности.

Ахмакова, как и окружающие ее люди, как вся земная жизнь, совсем не безупречна. Однако она никого не осуждает, в том числе себя, принимает несовершенство как неизбежное: «это я смешна… уж тем, что говорю с вами как дура», - успокаивает она самолюбие домогающегося ее любви Версилова.

Тем не менее героиня хранит в своей душе настоящий идеал. Достоевский не был бы собой, если б не высветил этот образ в лучах религиозно-философской Истины, в этот период уже неразрывно связанной для него с народно-православным мирочувствием.

Эта столичная «законодательница зал», подобно пушкинской Татьяне Лариной, признается: «мне очень скучно бывает иногда в людях… Я даже мало теперь и бываю где-нибудь… Мне часто хочется уехать в деревню. Я бы там перечла мои любимые книги, которые уж давно отложила…». Вообще с Татьяной роднит Ахмакову многое, в том числе сочетание нежной женственной души с мужским умственным кругозором, но сейчас для нас важнее другое – национальный характер обеих героинь. Уже в портрете Катерины Николаевны видна ее чисто русская, даже простонародная, красота; сама же она утверждает: «я русская и Россию люблю». Как пушкинская Татьяна, как Ставрогин, трагический герой «Бесов» Достоевского, она, дитя «старинного» русского дворянства, выросла в одном «предании» с народом. И хотя о ее сознательном отношении к Богу в романе практически ничего не сказано, поведением героини явно руководят такие христианские добродетели, как смирение, целомудрие, самоотверженность.

Мы видели, в отношениях с Аркадием, ее готовность к покаянию, совестливость. Она смиренно ведет себя с ополоумевшим Версиловым; не осуждая, не превозносясь над ним, терпит несправедливые обвинения, клевету и даже находит в себе внутренние силы простить и пожалеть своего «врага», смягчив отказ на брак с ним последним свиданием и признанием его выдающихся достоинств.

В отличие от многих других «умных» героинь Достоевского (Дуни Раскольниковой, Настасьи Филипповны, Лизы Тушиной), Катерина Николаевна лишена гордости (но не достоинства!), она способна думать о других больше, чем о себе: трогательно ее заботливое участие к матери «подростка», гражданской жене Версилова Софье Андреевне, которой она невольно причиняет страдание, будучи предметом страсти ее мужа.

Но особенно значима глубинная связь Ахмаковой с народным праведником Макаром Долгоруким, названым отцом Аркадия. Этот святой странник – настоящий учитель благочестия, проповедник истинной веры и хранитель народно-православного «предания». К нему, как к источнику в пустыне, духовно припадают и сам Версилов, и Аркадий, и его мать с сестрой, и многие другие. «Я его никогда не видала, но в жизни моей он тоже играл роль», - сожалеет героиня о смерти Макара Ивановича, с которым заочно познакомилась через Версилова еще за границей. Поразителен ряд совпадений в словах и мыслях старого крестьянина и молодой аристократки, например в суждениях о «веселии» сердца и «благообразии» («порядке»). Так, по мысли Макара, «веселый» человек не может быть безбожником; Ахмакова же отказывает Версилову из-за отсутствия в том «порядка» (увел чужую жену, живя с которой в гражданском браке и имея детей, тем не менее делает предложение другой женщине), потому что сама она любит «веселых (т.е. «благообразных» - О.Б.) людей».

Итак, подобного женского образа в творчестве Достоевского, да и во всей русской литературе ХIХ века, еще не было. «Живая жизнь», «жизнь с избытком», по евангельскому слову, предстоит перед Богом, сохраняя право на несовершенство и ошибку в «падшей» земной реальности. Она защищена от нападок сатаны своей общностью с русским народом-богоносцем. Эта богатая «человечность» воплощается в «старинной» русской дворянке, соединившей в себе национально-религиозное «предание»

и западноевропейскую образованность.

На новом витке возвращается Достоевский к своему излюбленному, восходящему к Шиллеру, идеалу неразрывности добра, истины и красоты, идеалу христианскому, но без юродства. Да, божественная, безупречная красота невозможна в земном человеческом состоянии, подтверждает писатель итоговую мысль «Бесов», но «живая жизнь», как творение живого Бога, может быть стремлением к этой красоте, ее прообразом.

«Я верю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле», - эти слова Достоевского из «Сна смешного человека» вполне могут быть отнесены к «Подростку».

Богданова О.А.,

кандидат филологических наук