 В мае в Москве в очередной раз побывал Сергей Шмеман – сын протопресвитера Александра Шмемана, журналист «Herald Tribune»,
живущий сейчас в Париже. Готовясь к написанию большой статьи о Русской
Православной Церкви сегодня, С. Шмеман встречался с Патриархом Алексием
II, со священнослужителями и мирянами, в столице и в провинции.
Он поделился с «Благовест-инфо» своими впечатлениями, а также рассказал
о восприятии в США и в России изданных два года назад «Дневников» о.
Александра.
-- Прежде всего, позвольте поблагодарить вас за издание
«Дневников» о. Александра Шмемана на русском языке. По поводу этой
книги были разные мнения: ее сравнивали и с «глотком свежей воды», и с
«бомбой», и со «стрелой, пущенной в цель», но никого эта книга не
оставила равнодушным и, думаю, к ней многие будут не раз возвращаться.
Как бы вы оценили восприятие «Дневников» в России?
-- К нашей огромной радости и облегчению, «Дневники» приняты в
России очень хорошо. Когда мы с мамой эту книгу издавали, мы
волновались, особенно мама, что не поймут, будет критика… Но с самого
начала оказалось, что не только понимают, но и находят что-то для себя
важное. Критики, конечно, тоже есть, но в основном мы видим только
позитивное. Люди читают, и каждый находит что-то свое, только ему
нужное. Вот мы [С. Шмеман и его супруга Мария – прим. ред.] только что
вернулись из Мурома, были там у одного игумена и обратили внимание: у
него вся книжка по листикам разобрана, вся в закладках, что-то он в
проповеди использует...
Я думаю, хорошо, что «Дневники» вышли через несколько лет после
того, как настала свобода для христианства в России, -- их читают люди,
которые уже несколько лет как крестились, уже побыли в Церкви, и
«Дневники» их убеждают, что свобода в Церкви – это возможно, и что это
не так уж и сложно.
-- То, что Вы сейчас сказали – «свобода в Церкви»-- воспринимается в России многими очень настороженно.
-- Мне кажется, что в России большинство людей пришло в Церковь уже
взрослыми, у них не было церковного детства, семейной традиции. И такие
новообращенные стали в первую очередь искать в Церкви правила, все эти
«можно» и «нельзя». Оказалось, что в храме множество табу: в одежде, в
том, как стоять, что говорить в храме, но при этом есть убеждение, что
батюшка знает все. Знаете, нам странно слышать, когда все время здесь
говорят: «Батюшка меня благословил на это, на то, благословил не
открыть вам двери», например. Такое понимание Церкви как нисходящей
сверху, в которой все должно быть ясно раз и навсегда, не найти в
«Дневниках».
-- Что же такое церковная свобода для о. Александра?
-- Мой отец всегда был абсолютно свободным и счастливым. Это не
значит, что в Церкви все позволено. Наоборот, он был очень строгим в
алтаре: богослужение – дело совершенно серьезное, здесь все должно быть
правильно. Он ведь вырос в алтаре, прислуживал у архиепископа в Париже
и знал литургию наизусть на всех языках. И всегда во время литургии у
него было полное ощущение радости.
Но в Церкви обязательно нужно все понять, все рассмотреть. Можно и
даже нужно сомневаться, спрашивать, искать путь, и священник может
сомневаться. Отец жил в Америке – сколько там такого, что здесь у вас
называют сектами! Но этого не нужно опасаться, отпихивать,
ограничиваться – надо узнать.
По-настоящему, в Церкви все позволено, нет ограничений, нет табу --
но только в том случае, если все восходит к Царству Божию. И в
«Дневниках» это видно: через личное отношение отца к культуре, к
природе, поэзии, к Солженицыну, ко всему – видно, что все в конце
концов приходит к главному – к Церкви, к литургии. Вот в этом, мне
кажется, суть: важно понять, что Церковь дает настоящую свободу.
А находить врагов, искать идеологические подходы, бороться против
чего-то – это все старые привычки. Нет, надо сначала воспринять и
радоваться, а тогда увидишь Церковь по-настоящему.
Сейчас Русская Церковь молодая, она выходит из изгнания. И мне
кажется, то поколение священников, которое выросло в советское время,
оно более открытое, потому что в гонениях надо было хранить самое
главное -- суть веры, суть христианства. Святейший Патриарх, к которому
у меня огромное уважение, как раз это выразил, когда мы беседовали с
ним: мы тогда жили только самым главным, сказал он нам.
И в «Дневниках» моего отца все тоже связано с поиском самого главного, а оно -- всегда в Церкви, в богослужении.
-- В России сейчас подводят итоги двух десятилетий церковного возрождения. А как на Западе воспринимается этот процесс?
-- В основном, с глубоким непониманием, очень поверхностно, к
сожалению. Что видят на Западе? Храм Христа Спасителя, богослужение с
участием двадцати иерархов, за каждым -- свой иподиакон, и еще сонм
священников. Западные корреспонденты видят этот древний византийский
блеск, и возрождение воспринимают в этом ключе – только внешне,
поверхностно. Вот Путин ходит в церковь, а до этого Ельцин там стоял –
и пишут, что возрождается такая националистическая церковь. Во Франции,
где мы сейчас живем, уж очень секулярный мир, и в Америке, хотя страна
очень верующая, но пресса совершенно секулярная. И там не могут понять,
что здесь идет сложный процесс самовозрастания; возрождается не только
Церковь, но и самосознание народа, идет поиск прерванной традиции после
страшной трагедии. Все это мало понимают на Западе.
-- Ваша последняя поездка в Россию была посвящена исследованию
современного состояния Русской Православной Церкви. Каковы ваши
впечатления, что оказалось самым важным?
-- Да, эта поездка была сосредоточена именно на Церкви. Нам
удалось поговорить с разными церковными людьми: иерархами,
священниками, монахами, мирянами, журналистами, с Патриархом. Мое
первое впечатление – это удивительно сложный, тяжелый процесс, но в
основном -- радостный.
Вспоминаю встречи в Муроме: там покоятся мощи св. Иулиании
Лазаревской, из рода Осоргиных, это мои предки. Мы молились в церкви
села Лазаревское, и батюшка так тепло нас приветствовал! Мы были и в
столичных храмах, и в деревнях, и мы видим: люди ходят, молодежь
тянется, все стараются понять, ищут, что значит быть христианином,
православным, т.е. идет очень важный процесс. Но он и очень-очень
сложный: тут на каждом повороте соблазны, гораздо легче восстать против
чего-то, и часто застревают на таких поворотах. Или перевешивает уклон
в русскость (быть русским – значит, быть православным), или такой
«туризм» по церквям-монастырям, и кажется, что это главное. В этом нет
ничего плохого – могут быть разные пути, но важно, что само движение
идет.
-- Патриарх Алексий II не раз говорил, что период восстановления храмов, в основном, закончился, и перед Церковью теперь встали новые задачи.
-- Да, мы встречали очень хороших священников на местах, которым
пришлось становиться строителями, прорабами, доставать кирпичи, цемент,
своими руками строить церковь, и люди им помогали. Но теперь все больше
ощущается нужда в церковной общине, которая была абсолютно потеряна в
советское время, да и до этого тоже особенно не существовала. Я,
конечно, не авторитет, но мне кажется, что это следующий важный этап –
создание общины. Я надеюсь, что наш западный опыт тут может помочь.
Кстати, даже Зарубежная Церковь, прожив на Западе столько лет,
восприняла это западное понятие прихода.
У нас прихожане выбирают совет, он осуществляет благотворительные
проекты на деньги, которые каждый прихожанин вносит ежемесячно.
Строительные, финансовые, организационные дела – это все миряне могут
делать, священник от этого освобожден и занимается тем, чем он
должен. В том числе – навещает прихожан, и не только тогда, когда они
болеют или умирают, а у нас принято приглашать батюшку иногда
поужинать, и он за столом -- как глава семьи. Таким образом личные
связи строятся, и это очень важно -- вместе собираться, вместе молиться.
Вспоминаю, как мой отец, к примеру, на Пасху, в Великую субботу,
просил молодежь остаться и чистить церковь. Мы проводили за этим
занятием 2-3 часа, это была большая работа – воск, например, с ковра
соскоблить, это нелегко. И когда мы приходили ночью на заутреню, мы
чувствовали, что это мы сами сделали, а не кто-то для нас.
Я думаю, что одним из пастырских даров отца была способность всех
подключить к общему делу, которым была и литургия. У нас на даче, в
Канаде, построена небольшая часовня, и по воскресеньям до 60 человек
собиралось – по нашим понятиям, много, и все принимают участие: поют,
читают, чистят, прислуживают, а на крестный ход обязательно что-то
каждый несет, у всех своя роль. И, конечно, не получается так, что
батюшки, как на эстраде, что-то проделывают, а здесь люди отдельно,
сами по себе – кто свечку поставит, кто что-то свое делает в храме…
-- …и при этом плохо понимает, что происходит. Задача церковного
просвещения, миссии и катехизации сейчас стоит в Русской Церкви очень
остро. Церковь ищет язык, на котором она могла донести до мира свое
благовестие. В «Дневниках» об этом тоже много говорится.
-- Я не хочу критиковать, но мне кажется, что поиски этого языка во
многом обращены в прошлое. Посмотрите, в России в церковных лавках
книжки лежат -- в основном, это репринты XIX в. Такое чувство, что все,
что было тогда, – правда, а сейчас -- мы еще не уверены. И опять можно
сказать о нашем опыте, которым хочется поделиться. Например, у нас была
Софья Сергеевна Куломзина, которая возглавляла дело детского
просвещения. Она издавала книги, журналы детские, самые простые, с
объяснениями богослужения для детей – это очень хорошо воспринималось,
и здесь может пригодиться. В Вашингтоне, например, где живут наши дети,
в приходе здание воскресной школы больше, чем здание самого храма.
После литургии дети идут по классам, и взрослые тоже, с ними работает
настоятель. Важно посмотреть своими глазами, как это может быть живо:
праздники, рисунки на стенах – дети с удовольствием ходят, и это
помогает чувствовать себя общиной, знать друг друга, делать общее дело.
-- Хочу спросить вас о значении наследия о. Александра для
Православной Церкви в Америке. Можно ли сказать, что его служение дало
импульс для обновления, оздоровления Церкви?
-- Сейчас Американская Церковь -- в организационном кризисе.
Церковная власть оказалась слабой, и на верхушке огромные проблемы. В
ноябре будет Собор, и, надеюсь, все встанет на ноги. И сила того, что
сделал о. Александр, ощущается: во время кризиса в каждом приходе
(кстати, в американских храмах все больше служат по-славянски, потому
что очень много русских сейчас приезжает) все это обсуждается, люди
вместе молятся за епископов, готовятся к Собору, в котором, конечно,
будут участвовать и миряне. Как раз это я старался объяснить в Отделе
внешних церковных связей в этот раз в Москве: вы судите по хаосу,
который у нас наверху, но приезжайте и посмотрите на Собор, где будет
весь народ церковный это обсуждать. Вы увидите, что Церковь вполне
живет: приходы не раскололись, наоборот -- они продолжают жить, в них
уже своя сила, они себя считают живым американским православием. И
здесь, конечно, вклад моего отца, ведь те священники, которые служат
сейчас, в основном -- выпускники Свято-Владимирской семинарии, которых
он готовил. Мы немало путешествуем по Америке и видим: приходы активны,
священники, многих из которых я знал по семинарии, продолжают там
служить. В общинах -- огромная, живая сила, это уже существует и не
уйдет. А отца очень помнят, мы чувствуем это, когда приезжаем
куда-нибудь: такое уважение, такая память, все его книги в приходах
есть.
-- Я слышала, что некоторые в Америке упрекают о. Александра в
модернизме, в размывании границ православной традиции. Наверное, таким
людям его понимание свободы оказалось не по силам.
-- Отец был историк Церкви и, как он понимал, возвращался к чему-то
в церковной жизни, а не старался модернизировать. Например, тайные
евхаристические молитвы читал вслух. У нас, кстати, в храмах алтарь
весь открыт, видно все со всех сторон, нет секретов от верующих. Или
бывает, что люди причащаются только раз-два в год, а он говорил, что
причастие – это первоначальная, основная часть литургии. Так что его
делание было возвращением к источникам христианства и литургии.
Конечно, вокруг этого могут быть дебаты, особенно со стороны тех
священников, которые так привержены мельчайшим правилам. Но я просто не
знаю прихода в Америке, где православный верующий из России не
почувствовал бы себя именно в православной Церкви. Вообще американцы –
свободный народ, и это не отец выдумал. В церкви платочки, юбки
необязательны, но зато у нас все приходят на службу вовремя, а во время
литургии никто не ходит, не ставит свечи. Например, во время «Отче наш»
никому не придет в голову молиться где-то сбоку какой-то иконе. В этом
смысле у нас, может, больше дисциплины. Наверное, приехав из России,
можно обнаружить что-то непривычное, но чтобы все перешло в какое-то
«делай что хочешь» – такого нет. Мой отец вообще был очень строгий
литургист, строгий ректор академии, повторюсь.
-- Недавно вы беседовали с Патриархом Алексием. Какие у вас впечатления от этого общения?
-- Это была именно беседа, не интервью. Он рассказывал, что его
радует, что тревожит. Не берусь точно пересказывать его слова. Он
вспоминал свою молодость в Эстонии, рассказывал, как, будучи епископом
Эстонским, предотвратил закрытие монастыря. Попросив у властей
отсрочку, он пригласил в этот монастырь видного деятеля Лютеранской
Церкви, и об этом написали в западной прессе, что помогло обитель
отстоять. Он привел такой пример, чтобы показать, как приходилось
иногда хитрить, чтобы сохранить церковь. Нельзя было допустить, чтобы
она стала целиком подпольной; она должна была оставаться действующей.
Еще он нам рассказывал, как он сейчас служит. Вот представьте: он
немолодой уже человек, с болезнями, естественно, но служит 160 раз в
год. А Патриарху служить – это не стоять в уголке. Мы были очень
тронуты, а он был очень расположен, открыт, готов на любой вопрос
ответить. Что его тревожит? Больше всего, как мы поняли, расколы – на
Украине, в Эстонии. Он понимает, что есть крайне правые, крайне левые,
но это надо как-то переживать, не доводить до раскола, хранить единство.
-- Как он воспринял «Дневники» о. Александра?
-- Мы до этого как-то не дошли, и мне грустно, что я не спросил у
него. Но он всегда говорит очень личные, очень сильные слова об о.
Александре как о воспитателе, учителе. Мы уже не первый раз
встречались, и у меня всегда ощущение, что он -- правильный человек, в
правильном месте и в правильное время. Он всегда понимает, что главное
– это единство Церкви и Царство Небесное.
Беседовала Юлия Зайцева |
